Борис Скляренко

 

КРИЗИСНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ ИЛИ ТРАНСФОРМАЦИЯ  КРИЗИСОВ?

  

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ.

 

Поиски новой парадигмы, новой концепции общественного развития - дело столь же благородное, сколь и тяжелое в cилу того, что требует качественно иных, можно сказать радикально новых  методологических подходов в обобщениях процессов реальной жизни, отрешения от старых  подходов через

аналитический  разбор их слабых сторон.

 

Ключевая на мой взгляд задача состоит в том, как приблизить максимально объективное описание явлений в их логико-исторической обобщенной

выстроенности с всеобщностью перетекания этих процессов плавно от этапа к этапу. При этом задача усложняется как только мы пытаемся продлить это перетекание на будущие, перейти к прогнозированию. При этом чрезвычайно  важно решить: будут ли эти новые этапы качественно отличаться от предыдущих и не будут ли они включать в себя  все уродство старого. Ведь наше тотальное ожидание лучшего в будущем диктует нам постоянный его поиск в настоящем и его социально-подсознательную закладку в модели, концепции этого будущего. Здесь задача номер один - преодоление существующих на сегодня во многих умах парадигм прошлых теорий, которые достаточно себя скомпрометировали негативной практикой. Тем не менее, они часто появляются в облике новых концепций, якобы способных если не решить, то хотя бы объяснить происходящее в настоящий момент и спроектировать на их основе будущее.

 

 Одна  из таких методологических систем, до сих пор не преодоленных целой плеядой прежде всего оппозиционных деятелей, связана с так называемым

понятием социального прогресса и историцизма, обличаемых ими  в одежды процесса трансформации индустриализма в пост-индустриализм. Их

методологическая основа формировалась, на мой взгляд, в значительной мере под влиянием неомарксистской и необольшевистской концепций, отражая крайние полюсы отношения к так называемым процессам глобализации. Они, как ни странно, до сих пор оказывают определенное гипнотическое давление на наше сознание. Первейший признак ошибочности таких методологий, которыми в классической мере страдал даже марксизм, состоит в вводимости в концепции по умолчанию в скрытой форме ряда аксиоматических положений, требующих как раз фундаментально-эмпирических обоснований.. Как только мы задумываемся, а затем перекрываем и вскрываем  процесс обоснования по умолчанию - тогда только и начинает проявлять себя вся  бесплодность той или иной теории. Первые признаки этого - на месте одного ответа на один вопрос  продуцируется 10 новых вопросов.

 

Главная ошибка - в  попытке вывести формы общества и формы преобразующей деятельности на основе тех посылок, которые по определению не могут дать положительного результата. Это, прежде всего, методологические поиски в называемой мною инструментарной среде. При этом, например, становление постиндустриального общества зачастую рассматривается больше с позиции именно нашего марксистского прошлого (доминирование формационного и трансформационного подходов), нежели с каких то иных, хотя бы, например, с позиций цивилизационных представлений об обществе. В этой связи представляется необходимым остановиться более конкретно на анализе трех основополагающих тезисов трансформационного подхода к

этому кругу проблем. Должен наперед оговорить, что я не ставлю перед собой задачу дать полный аналитический разбор этих положений. Моя цель более скромная - очертить наиболее явственные, ощущаемые идентичности с прошлыми и, на мой взгляд,  давно устаревшими методологическими подходами.

 

 

ТЕЗИС ПЕРВЫЙ - мы участвуем в кризисной трансформации высокоразвитого индустриального общества, каким был СССР, в общество пост-индустриальное.

 

Уже в этом тезисе обнаруживается введенная по умолчанию идея, что общество может  переходить во что-то иное, с чем связывают якобы новое качество и самого общества, и жизни в нем. Это как известно не ново. Это и есть тезис исторической школы в социологии составляющий якобы величайший вклад и открытие К. Маркса. В данном случае перед нами классическая опора на идею социального прогресса как важнейшего признака, обнаруживающего процесс социального развития и опирающегося якобы на него. Его важнейшими составляющими, как правило у историцистов, выступают понятия “простое” и “сложное” и переход именно от простого к сложному, а также основанная на них идея смены форм (формаций в марксизме - т.н. пятичленка), или трансформаций как в данном случае, выступает проявлением содержащегося внутри этого перехода механизма развития. При этом логика убеждения о наличии  всех этих переходов и трансформаций ничем не обосновывается. Это классический пример закладки в основание доказательства того, что само требует доказательства.

 

Чтобы более четко представить себе эту проблему во всей ее сложности, надо обратиться к тому факту, что существующее индустриальное общество не сводимо к его индустриальной части. Однако методология “трансформизма” переносит особенное в развитии индустриальной его части на все общество. Это совершенно не ново, поскольку не выходит за рамки классической и также вводимой по умолчанию экономической детерминанты марксизма, или вульгарного экономического детерминизма в госкапиталистической практике советского государства. А ведь если бы общество было исключительно <индустриальным>, а следовательно  именно <индустриализм> определял весь общественный организм и его существование, то в ситуации <кризисной трансформации> никакое индивидуальное производство и хозяйство не могло бы спасти граждан страны и их семьи в самый тяжелый момент переходного времени, как например в начале 90-х гг., когда фактически производственный индустриальный потенциал упал до невиданно низкого уровня.

 

Во-вторых, сторонники трансформизма отождествляют высоты советского госкапитализма с понятием “высокоразвитое индустриальное общество”.

Достаточно рассмотреть степень социализированности и темпов социализации (внедряемость) новейших технологий, чтобы увидеть, что СССР никогда не был “высокоразвитым индустриальным обществом”. В действительности, в угоду политическим амбициям КПСС перед гражданами и перед другими государствами был создан ОБРАЗ “высокоразвитого индустриального общества”. В реальности мы были тогда ВЫСОКОРАЗВИТЫМ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫМ ОБЩЕСТВОМ. Именно внедрение исключительно глубоких и новейших технологий, разработанных тогда в СССР, составляло истинное, но недооцененное богатство страны с одной стороны и важнейшую проблему того времени с другой стороны. Крайне низкий уровень внедряемости в силу именно того, что мы не являлись высокоразвитым индустриальным обществом, выступало объектом критической иронии со стороны наиболее продвинутой и социально-озадаченной части общества.

 

Эта проблема как признак кризиса между величайшим уровнем научных открытий и невероятно низким уровнем внедрения их результатов за это время пройдя через все перетрубации и успешно сохранилась по сегодняшний день.

 

Этот же процесс трансформации прослеживается и на проблеме экономического жизнеобеспечения граждан. Например, в СССР была проблема обеспечения быта и питания. Она состояла в том, что были деньги, но не было товаров. При переходе к постсоветской  системе хозяйствования проблема действительно трансформировалась - т.е. она плавно перетекла в наше время, но акценты сместились: полно товаров, но дефицит денег. В условиях задачи спрашивается: что же трансформировалось из того времени в настоящее время и что мы имеем перед собой - кризисную трансформацию или трансформацию кризисов? Все говорит за то, что перед нами - трансформация кризисов со смещенными акцентами.

 

Этому выводу можно оппонировать, утверждая что и период СССР, и нынешнее время - это все индустриализм. А действительная новизна - в пост-индустриализме. И здесь мы вплотную подошли к анализу второго тезиса - о субъекте пост-индустриальной экономики.

 

ТЕЗИС ВТОРОЙ: “Субъектами пост-индустриальной экономики является большая часть граждан России, не участвующая в деятельности вышеперечисленных компаний. Интересы этого большинства населения не представляют и не защищают никакие партии и никакие органы исполнительной и судебной власти”.

 

В этом тезисе, как и в предыдущем по умолчанию в форме аксиомы вводится признак социально-политической отчужденности различных сообществ друг от друга. Марксистское понимание отчужденности (кстати не самое плохое) невидимо привносится в технологию определения субъекта пост-индустриального общества. Явно ощущается движение по протоптанному уже марксизмом пути - обязательно разделить и вычленить класс-гегемон или группу-гегемон как часть населения, наделяя его (непонятно только на каких основаниях) атрибутами носителя нового, будущего жизнеобустройства, как движителя всего и вся. Но прежде чем вводить это по умолчанию, исходить из этой основы, проблема как раз и состоит-то в том, что реальность, прежде всего требует объяснить это отчуждение, его природу. Методология трансформизма наоборот  использует его как средство объяснения. Тем самым явление используется для объяснения той среды, из которой оно происходит, возникает. То, что само требует объяснения - закладывается в основу объяснения. Ситуация аналогичная мольеровским героям в вопросе речи, языка.

 

Такие методологические подходы не могут не приводить к тавтологиям и явным

противоречиям. Приведу пример.

 

“Индустриальное общество основывается на конвейерном производстве...”, а зарождающееся в нем и следующее за ним “пост-индустриальное общество” основывается на “индивидуальном творческом труде, в процессе которого (в идеале) каждый работающий выполняет уникальный набор операций и производит уникальную продукцию, соответствующую уникальным потребностям заказчика”.

 

Знаком ли автор этих определений с тем какая система производственно-технологической организации используется во многих, например электронных ТНК в Японии, Малайзии да и во всем мире? Знает ли он, что конвейер на самом деле не исчез, что именно в этих отраслях конвейерное производство не только не исчезло, а наоборот приобрело новые, специфические особенности? Одна из них состоит в том, что его старая сущностная функция обеспечения скорости производства на единицу времени сменилась давно на функцию точности и обеспечения чистоты на единицу производимого? Что сам процесс труда из области собственно конвейерного производства давно “эмигрировал” в область конвейерной сборки? Что с этой целью отбор кадров на конвейер полностью ориентирован прежде всего на отбор людей по таким признакам  как  пол (как правило женский), возраст (чем моложе -тем лучше), зрение - должно быть безупречным? Но для субъекта производства конвейер как был, так и остался конвейером. Приходится говорить об этих банальных и общеизвестных вещах, потому что такое, более глубокое развитие специализации  конвейера, его прорыв в более тонкую плоскость прямой био-функциональной селекции, наоборот, не имеет ничего общего с так называемой основой пост-индустриального общества - “..индивидуальным творческим трудом, в процессе которого (в идеале) каждый работающий выполняет уникальный набор операций и производит уникальную продукцию”. Никакой “...индивидуальным творческом труд” ВНЕ СОВРЕМЕННОГО КОНВЕЙЕРА (и производства, и его организации), вне той степени соорганизации всех циклов производства не способен  осуществить никакие “уникальные операции”, а тем более обеспечить производство “уникальной продукции соответствующей уникальным запросам заказчика”. А если и возможно, то только в той мере, в которой это уже существовало, существует и будет существовать. Исторически попытка на основе такой уникального индивидуального труда обеспечить производство уникальных

операций и в результате получить уникальную продукцию соответствующую уникальным запросам заказчика полностью, как известно, провалилась в Китае в конце 50-х - начале 60-х годов. Я имею ввиду историю с мини-печами по выплавке чугуна  в каждом китайском дворе? Это из этой же логической системы и близких социо-методологических посылок.

 

Безусловно, сторонники трансформизма не предлагают таких проектов. Но этого и не надо предлагать. Если на их методологических посылках перейти к

жизнеобустройству, то эти проекты сами появятся. Вот и видится вместо китайских доменных печей в каждом российском дворе сидящего на завалинке

вчерашнего сапожника или вчерашнего студента, паяющего и собирающего с помощью набора отверток  новейшую модель сотового телефона с мини

видеокамерой. Очертания такого социально-уродливого жизнеобустройства видятся с полной четкостью, когда знакомишься с трансформационными рекомендациями по задачам "зеленого" движения в начале 21 века в России и с условиями и механизмами выполнения этих задач "зеленым движением": Это составляет следующий тезис подлежащий методологическому исследованию.

 

 

ТЕЗИС ТРЕТИЙ: - “Содействовать становлению и развитию в России экономики и связанных с ней социальных отношений, характерных для пост-индустриального общества, - одновременно препятствовать истощению природного наследия граждан страны, ухудшению среды обитания, деградации дикой природы в результате действий национальных и транснациональных индустриальных корпораций”.

 

Сами по себе данные положения как ориентиры общественной деятельности весьма необходимы и социально значимы. Однако представление их как исходных моментов жизнепереустройства весьма сомнительны и вряд ли составляют в этом вопросе основу конструктивности.

Это - классическая система экономико-технологического детерминизма, давно пережитого в советские времена и ставшего в свое время причиной многих перекосов в системе социально-хозяйственного обустройства. Именно с нею связывается будущее российского общества: - “..перспективы его превращения из совокупности трудовых ресурсов действительно в общество граждан...”, и это якобы связано с формированием пост-индустриальной экономики и будет зависеть от того, с какой скоростью она будет формироваться.

 

Главная исходная методологическая посылка здесь  та же - деление социального времени на индустриальный и постиндустриальный периоды. Это деление,

допустимое как водораздел в технологической истории общества, весьма сомнительно при попытке вывести из него основополагающие схемы социального

обустройства. Оно, по сути представляет собой ничто иное кроме как расширенную экстраполяцию марксистской методологии деления на противостоящие классы или группы в немного измененном виде на все общество и даже на весь мир с поправками на особенные признаки, атрибуты времени.

 

Как и в предыдущих тезисах, по умолчанию a priori вводится аксиома о хороших и плохих технологиях (индустриальная и пост-индустриальная), о плохих  НК и ТНК, разрушающих окружающих природу, и хороших людях, оттесненных от принятия решений, но защищающих природу и выступающих против

АЭС и ввоза ОЯТа , следовательно, являющихся носителями пост-индустриального будущего. Ну, просто класс-гегемон настоящего времени! Эта вера в

“носителя” - главная методологическая ошибка и  социо-генетически идентична религиозным верованиям.

 

Прослеживается прямая аналогия с подсознательной апологией мессианской идентификации определенной части социальных акторов, также вводимая в

излагаемую концепцию по умолчанию. Такая апология “группы-мессии” делает

излишним не только какие либо законы, но и само государство как его гаранта.

Отсюда и поиски трансформационистами-формационистами признаков

уничтожения или изживания государства, его функций. Здесь мы имеем прямой туннель перехода к идеям анархизма, хотя, надо сказать, последние к этому не сводимы. Кроме этого с этим связаны усиленные поиски информационно-сетевых форм как основ будущего жизнеобустройства и как исторически неизбежной альтернативы современному государству и нынешним социальным отношениям.

 

Апеллируя к якобы новым технологиям как основе и источнику социального

развития нового постиндустриального общества, представители постиндустриальной идеологии полностью игнорируют тот факт, что любая

технология не развивается сама по себе. Ее развивают люди. Взгляд постиндустриалистов аналогичен марксистскому утверждению о развитии производительных сил и производственных отношений как механизме социально-исторического развития. Смена технологий есть смена наших представлений, наших знаний и умений. Ее функционирование не допускает ни малейшего отступления от ее предписаний, т.е. - она предельно консервативна. Именно  по этой причине  история СССР помимо прочего есть и история противостояния новейших технологий, изобретений и открытий и идеологически обусловленной уверенности, что более прогрессивные общественные отношения автоматически приведут к появлению новейших технологий.

 

Таким образом, пост-индустриалистский подход к решению проблемы механизмов социального развития полностью, кроме всего прочего, игнорирует тот факт, что и технологии и даже общество ЕСТЬ ВСЕГО ЛИШЬ ИНСТРУМЕНТАРИЙ В ПОДДЕРЖАНИИ СУЩНОСТНЫХ СИЛ ЧЕЛОВЕКА И САМОГО ОБЩЕСТВА И ПОСЕМУ ЯВЛЯЮТСЯ В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ  МЕХАНИЗМОМ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ, А НЕ РАЗВИТИЯ. Динамика изменчивости технологии, ее факторы в силу этого всегда будут носить внешний по отношению к ней характер.

Действительный механизм сущностного развития и общества, и человека следует

искать вне технологических и социо-экономических границ, а, следовательно,

как это не покажется парадоксально, вне каких либо групп населения, как бы мы

их не называли в контексте мессианских ожиданий.

 

 

Трансформизм, как и формационный подход (особенно в марксизме) есть результат абсолютизации того особенного в общественном организме, что имманентно  присуще ему на данном этапе его существования. Это есть

актуализированная часть его сущности, и экстраполяция этой части на весь общественный организм. Фоном, наиболее четко позволяющим увидеть это

выступает в противоположность особенного -  то общее что объединяет и все части единого целого, и его внутреннюю сущность в данный момент с ее

актуализированными и неактуализированными частями в любой другой момент.

Одним из наиболее ярких примеров тому - т.н. земельный вопрос. Он тянется через века, и когда вникаешь в сущность его механизма, то возникает ощущение, что механизм этот практически за небольшими исключениями одинаков, един для всех стран и всех времен. Например, внутренняя механика  процесса обезземеливания крестьянства, образования крупных земельных собственников, а затем выход из кризиса  практически ничем не отличается от аграрных проблем времен братье Гракхов и времен конца XIX - начала XX века в России. Формации разные, а сущность механизма - одна. Даже в рамках одной страны он повторяется с завидным постоянством во все века как, впрочем, и многие другие социальные проблемы и явления. Если эту повторяемость и следует

назвать как-то, то уж никак не “трансформацией”, поскольку смены формы там нет никакой, а если что и передается из одного времени в другое, то только то,

что назрело сейчас как наиболее актуально важное для жизни. Это далеко не единственный пример свидетельствующий о том, что одни и те же проблемы, одни

и те же механизмы, лежащие в их основе, имеют место в самых различных так называемых общественных формациях и трансформациях. В таком случае возникает вопрос: что же остается от так называемой конкретно-исторической специфики, отделяющей одну так называемую формацию от другой?  То что выдается за смену форм есть не что иное, как смена доминирования (актуализации) тех или иных базовых элементов общественного организма, которые между собой в линейно-горизонтальной плоскости никакой связи не имеют, но в “трансформационных” методологиях как раз абсолютизируются и выстраиваются в одну исторически взаимосвязанную и взаимообуславливающую линию. Достаточно вспомнить общепризнанное явление даже в марксистской социологии: как только в результате кризиса ведущие формы хозяйствования разваливаются, им на смену может приходить более ранние формы хозяйства. Но на самом деле, они не приходят, потому что они никуда и не уходили, а оставались подспудным явлением всегда, с момента их возникновения.

 

В таком случае, о какой трансформации и чего во что можно здесь говорить?

Если мы и можем говорить о  каком либо нашем  участии в этом процессе то только в “ТРАНСФОРМАЦИИ КРИЗИСОВ” СССР из прошлого  в настоящее. Но вот можно ли назвать этот процесс вообще “трансформацией” (т.е. сменой форм) - это еще весьма большой вопрос. А если можем - то на основе каких механизмов это действительно происходит? Это и есть ключевая проблема новой социальной теории, как и новой социальной практики, которая может возникнуть на ее основе.

 

ИДЕОЛОГИЧЕСКОЕ ДЕЖАВЮ.

 

Заложенная большей частью по умолчанию методология мессианских ожиданий становления качественно новых отношений между людьми и людей к природе,

которую мы обнаруживаем в идеях трансформизма и формационизма, есть не что иное, как наша первая примитивная  реакция на существующее и не устраивающее

нас положение вещей. Она состоит в том, что есть суть непосредственно социо-рефлексная реакция по принципу: раздражитель-реакция.

 

Механика действия здесь предельно примитивная и состоит в подстегивании при помощи прямой социо-рефлексной реакции всемирно- или национально-государственных исторических процессов, которые в их исторической  мессианско-неизбежной закономерности якобы приведут к светлому

будущему. Еще недавно это была мессианская роль классовой борьбы с мессианской ролью в ней пролетариата и исторически неизбежным наступлением коммунизма как светлого будущего. Сегодня  эту роль пытаются взгромоздить на

себя масса различных общественно-политических организаций и движений. Их характерным признаком является трансформизм и формационизм, среди которых

особенно выделяется  зеленое движение, претендующее на роль провозвестника светлого будущего под названием “устойчивое развитие”. По определению это движение может действительно сыграть значительную роль в становлении

будущности, но оно никогда не сможет сыграть эту роль если будет основывать свои действия на социо-рефлексном и мессианском подходах к

социально-экологическому переустройству.

 

Такая реакция не только не позволяет преодолеть барьер перехода от старого к новому, но она наоборот ЗАКРЕПЛЯЕТ СУЩЕСТВУЮЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ ВЕЩЕЙ в еще более изощренной форме, вызывая еще более коварные формы эксплуатации и их последствия. История изобилует массой примеров, когда сверх -революционные и сверх-демократические действия были прологом сверхвеликих диктатур и еще более коварных систем сверх-человеческой эксплуатации.

 

Но и в эволюционном преобразовании общества опора на данные методологические посылки даже при первоначальных успехах, в конечном счете  плавно приводит к тому же результату - к термидорианской реставрации.

 

Методология трансформизма ничего не может дать результативного в практике социально-экологического переустройства, кроме как бесконечного клонирования тех субъектов и объектов социально-экологических отношений, против которых она выступает и против которых она искренне полагает, что борется со всей беззаветностью и бескомпромиссностью. Для того, чтобы убедиться в клоновом характере этих построений, достаточно посмотреть историю тех или иных даже очень заметных организаций, стоящих в авангарде этой борьбы (в том числе экологических, правозащитных, антиглобалистских), и мы увидим, что там,  в мини-формах существует много из того, против чего эта организация выступает. И страдает она от тех же проблем, что и все общество. Поэтому они не могут продвигаться к своей заветной цели. Все это им мешает и стоит поперек дороги. Безусловно, что старое всегда будет присутствовать в новом. Но вот беда - пропорции почему-то между ними не в пользу нового. В итоге новая система колеблется вместе с колебанием объекта своего воздействия, ничего в нем по сути не меняя. Как в свое время послушный член КПСС колебался вместе с колебанием генеральной линии партии. При этом такое сообщество в своих декларациях претендует как минимум на переустройство всего государства, а то и мира. В итоге такие сообщества или совсем вырождаются, или приобретают полу-виртуальную форму существования, а то и вовсе разваливаются, так и не выполнив взятой на себя всемирно-исторической роли.